Мариненко Аполлон Яковлевич. День первый и день последний.

День первый и день последний.

Воспоминания о днях

22 июня 1941 года и

9 мая 1945 года.

День первый.

Утро солнечное, ясное, тёплое. Мы собираемся в Сормово к родителям Валентины. «Собираемся» — потому что тогда между сормовским посёлком и нашим (тогда именовавшимся «жилстроем») никакого транспорта не было. И необходимо было идти через пустырь, далее через «кооперативный» посёлок, опять через пустырь и, наконец, начало Сормова (до этого именовавшегося Соромовым).

Домик родителей Валентины стоял на краю Сормова, на улице Песочной под номером 21. Интересное совпадение – наш завод тоже был под номером 21.

Стасик был мал, и везли его на коляске, имея в запасе одежонку, пелёнки и воду. Асфальта тогда не было, и мы двигались не торопясь, прикрывая голову от неистово жарящего солнца.

Пока занимались сборами, «тарелка» (громкоговоритель радиоузла жилстроя) назойливо передавала одно и то же: «Внимание, слушайте выступление товарища Молотова». Наконец, стали передавать сообщение – это было часов в 10 или 11. Сообщение было ошеломляющим: «… Германия объявила нам (Советскому Союзу) войну». Конечно, слов было много, но это было сутью сказанного нам, т.е. народу Советского Союза.

В Сормово мы не пошли. Я побежал к заводу – что же делать? Но у завода всё было тихо и спокойно, как в обычное воскресение. Потоптавшись у проходных, поплёлся домой. Всё!

Все планы на день рухнули, война свалилась неожиданно, тяжким бременем на нас.

И возник вопрос: как же это так?!

Ведь до этого тот же Молотов ездил в Германию, его там хорошо встречали, всё показывали, в том числе и боевые самолёты последнего производства, улыбались и ходили улыбающимся табуном. Более того – заключили пакт Молотова-Риббентропа о разделе сфер влияния, мирных намерениях; нам предоставлялась возможность в целях безопасности, заняв часть Польши и всех трёх Прибалтов. А ведь в Европе бушевала война.

Нас уверяли в МИРЕ!

Что-то было не так! Ведь далее в тот же день пошли сообщения о боях на тысячекилометровом фронте – от севера до юга, о том, как героически сражаются пограничники, какие беды нашим людям приходится нести от перешедших границу германских войск. В первый день войны мы ещё не смогли осознать наше будущее – «тарелка» ничего определённого от имени властей не передавала.

Очевидно, не только мы, рядовые люди, но и вся «пирамида» управления и власти находилась в растерянности и, как через годы потом стало ясно, никаких решений и действий в стране не предпринималось, несмотря на обильную, тревожную информацию, поступавшую в «верха» ранее, т.е. до войны.

 

День последний.

Шёл 1945 год. Военные действия ушли с нашей земли и велись на территории Германии. Информация, передаваемая по радио, свидетельствовала о близком окончании войны.

Мы в это время жили в Канавино, против дворца имени Ленина, в доме, построенным авиазаводом для своих работников. Я не помню почему, но светомаскировку мы соблюдали. На работу нас возил заводской грузовик, но всё равно вставать приходилось рано. И вот в одно такое утро в доме раньше обычного начали хлопать двери, зазвучал громкий говор, хождение соседей – что-то произошло!

Я вышел на улицу: «война кончилась», неслось отовсюду. Я побежал в комнату, разбудил Валентину и Стасика, вместе мы сняли щит, закрывавший окно. Сразу как-то легко и радостно стало.

 

Маленькое отступление.

Ещё до войны, в 1941 году в конце мая мне дали путёвку в неврологический санаторий Ахали-Афони. Это Абхазия, здание бывшего монастыря Новый Афон. Лечебные процедуры исполнялись в лечебном корпусе на берегу моря. Мы – пациенты – жили в кельях, а на процедуры спускались вниз в лечебный корпус. Перед отъездом из санатория я купил в местном магазинчике две бутылки портвейна «Черные глаза». По приезду в Горький мы распили одну бутылку, а вторую положили в шкаф. Началась война. И так лежала эта бутылка, ездили с нами в Тбилиси, лежала, когда жили в Канавино – решимости и повода распить её не было.

Дмитрий Александрович знал о её существовании и о том, что она так и лежит, бывая у нас, удивлялся её сохранности и нашему «терпению».

Так вот, война кончилась. Несмотря на то, что мне ехать на завод, на работу, и вот-вот подойдёт грузовик, мы – я и Валентина – достали бутылку этих «Чёрных глаз», оттёрли с неё пыль, откупорили и выпили по стакану прекрасного вина – за Победу, за Нас, за Всех! Радость ведь какая! А вечером за праздничным ужином допили остальное.

Мы думали – войне конец. Но, увы, она преметнулась на восток. И воинские эшелоны покатились с запада на восток.

Япония, пользуясь занятостью СССР на западе, и, как выяснилось позже, исполняя договорённость с Германией, захватила Манчжурию, напала на США, прихватила Сахалин, вторглась в Китай. Война в полном масштабе началась на востоке. И мы, как и прежде, продолжали напряжённо работать (в сутки завод выпускал 15-17 боевых самолётов). Конец войне пришёл довольно скоро. А США, сбросив атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, не только заставили капитулировать Японию, но и показали ядерный кулак всему миру и, в первую очередь, СССР.

Но это уже другая история, другие дни.