Первин Юрий Абрамович. Улица детства и повороты судьбы

Мои родители, молодые выпускники московских авиационных вузов (отец – из Военно-Воздушной Академии имени Н.Е. Жуковского и мать – из Московского авиационного института), познакомившиеся на московском рабфаке, где они вместе готовились к поступлению в вузы, закончили их и поженились. Поэтому из меня (в некотором смысле, случайно) получился москвич, но с шестимесячного возраста я жил в городе Горьком, с которым (еще точнее, с поселком его авиационного завода) тесно связаны детские, школьные, юношеские и студенческие годы, здесь же начались первые самостоятельные шаги по жизни.

Из тех далеких лет всплывают воспоминания отдельными мазками, словно с картин начинающего художника-импрессиониста: каждый мазок для художника что-нибудь означает, но общая картина зрителю видна с трудом. Самые ранние воспоминания о детских играх тесно переплетены с жизнью родной страны предвоенных лет. Страна внимательно сле-дила за судьбой челюскинцев, за дрейфом папанинцев, за перелетами славных советских полярных летчиков. Играя в папаницев, мы, мальчишки знали, конечно, всю четверку по именам. Правда, роль Папанина мне играть не довелось в силу совсем уж юного возраста, но зато регулярно бывал то Кренкелем, то Ширшовым, то Федоровым. Девчонок не брали! Соорудили из досок и фанеры во дворе дома на улице Чаадаева «палатку папанинцев». И даже уходя со двора, продолжали дома играть в «папанинские игры» на картонных географических картах Ледовитого океана, с помощью которых можно было вообразить дрейф на льдине, бросая шестигранный кубик, почти так же, как сегодняшние наши внуки играют в Волшебника изумрудного города, в приключения Незнайки и в путешествия других сказочных персонажей.

Несколько лет спустя, когда гремела война, пособия по географии для нашего поколения – тех, кого сейчас называют «детьми войны» – сменились другими. С суровой горечью сорок первого и ликующей гордостью сорок четвертого такими пособиями стали географические карты Европейской части Советского Союза на городских площадях, где взрослые (да и мы, малыши, тоже) передвигали маленькие красные флажки, обозначавшие линию фронта. Одно из памятных воспоминаний войны – вечер, проведенный в нашей семье славным советским летчиком А.И. Покрышкиным, он приезжал на завод, в военную приемку: я сидел у него коленях, считал его ордена и медали на груди. В ту пору он был еще только дважды Героем Советского Союза.

Школа меня увлекала, и относится я к ней серьезно, по-взрослому, видимо, вспоминая деда по отцовской линии – сельского учителя. В третьем классе мне вручили подарок-приз – книгу басен И.А. Крылова за победу на конкурсе младших школьников, посвященном 100-летию со дня смерти великого баснописца: выучил наизусть 102 басни, больше всех. Даже выступал перед микрофоном заводского радиоузла .по этому поводу.

Самой яркой ночью у людей нашего поколения стала навсегда запомнившаяся ночь с 8 на 9 мая 1945 года. Конца войны ждали. Но, несмотря на это, торжественный и знакомый голос всем известного в войну диктора Ю.Б. Левитана как неожиданный весенний гром прогрохо-тал по ночному радио с сообщением о победном завершении войны, словно позвал всех из квартир и домов на улицы. Толпа огромная, казавшаяся бесконечной, толпа восторженная, радостная сразу же заполнила улицу Чаадаева. Никогда раньше столько народа одновре-менно видеть не доводилось. Люди пели, танцевали, смеялись (в войну люди нечасто смеялись), обнимались, целовались. Даже незнакомые. Всех, кто был в военной форме, качали, подкидывали в воздух, не спрашивая их желания. Был среди них и мой отец, в офицерском кителе, незадолго до этого вернувшийся с войны.

Всего только еще один раз в жизни мне удалось видеть такое всенародное торжество – спустя 16 лет, в апреле 1961 года, уже работая младшим научным сотрудником в одном из горьковских НИИ, я был в командировке в Москве: с 10-го по 12-е. Событие этих дней – полет Ю.А. Гагарина и великое множество москвичей и гостей столицы, до краев заполнивших Красную площадь, с газетными портретами народного героя.

Очень хорошо помнится 16 декабря 1947 года, когда мама отпра-вила меня в магазин за хлебом. Обычно такие поручения сопровожда-лись традиционными словами: «Не потеряй карточки, сынок, береги их». Но в этот день таких слов я не услышал. Я долго стоял у двери, ждал, когда мне сунут в ладошку хлебные карточки. Но мама сказал удиви-тельные слова, которым трудно было поверить; «С сегодняшнего дня карточек больше не будет!» Помню до сих пор чувство свалившегося на нас чуда: бери хлеба столько, сколько хочется. «Так не бывает!» – думал я по дороге в магазин и даже по дороге обратно, хотя в руках у меня была целая буханка вкусного черного хлеба.

Но если вытаскивать из памяти дни не просто запомнившиеся, а ставшие вехами в жизни страницы, то надо снова вернуться к времени войны. За полтора года до Победы в заводском клубе произошло одно из самых важных событий в моей жизни. Тогда еще не было построен-ного на улице Чаадаева уже после войны большого Дворца культуры, притягивающего, словно магнит. Речь идет о небольшом деревянном одноэтажном сарае. Это сарай был нашим любимым (и единственным) кинотеатром в поселке. Но сейчас вспоминаются не фильмы, а минуты торжественного собрания, посвященного годовщине Великой Октябрь-ской социалистической революции, на котором нас, учеников младших классов расположенной совсем рядом с клубом школы № 66, принимали в пионеры. И мне очень повезло: мне пионерский галстук повязал легендарный полярный летчик, один из первых Героев Советского Союза. М.В. Водопьянов. Он приезжал, конечно, не на торжество, а за самоле-тами для фронта. Водопьяновский пионерский красный галстук стал для меня знаменем, которое я пронес через всю оставшуюся жизнь – добрые пионерские дела, Комсомол… И красный цвет навсегда стал любимым цветом.

И еще один деревянный одноэтажный барак на улице Чаадаева, недалеко от школы был местом кипучего школьного детства – это была детская техническая станция. Кажется, побывал во всех мыслимых кружках – и столярный, и фото, и, конечно, авиамодельный, и фигурное выпиливание лобзиком… Руководил станцией уже тогда не очень молодой, но очень талантливый педагог, увлеченный идеей трудового воспитания детей – Виктор Александрович Прилуцкий. У него были золотые руки, он все знал и все умел. Каждое лето, в каникулы, он организовывал для ребят детской технической станции запомнившиеся на всю жизнь интересные походы на Линду и особенно (долгие, не меньше, чем на пару недель) походы на далекий Керженец. На сколоченных своими руками плотах или закупленных в верховьях Керженца ботниках, выдолбленных из цельного ствола дерева, мы спускались до устья и переплывали Волгу у Лыскова. В каждом из юных туристов В.А. Прилуцкого эти керженские походы оставили неизгладимый след. Из каждого такого похода мы уносили столько же воспоминаний, впечатлений, умений и знаний, сколько из школы за весь учебный год. Учились жить, помогать друг другу, узнавать мир, любить природу, накапливать знания.

Школа на улице Чаадаева расположена рядом с заводом, который всегда выпускал винтомоторные самолеты, а после войны перешел на изготовление реактивных машин. Их первых полетов ждали все. И мы, школьники, тоже. В ту поры самолеты взлетали недалеко от школы, и мы уже привыкли к тарахтению винтовых машин. И вдруг однажды во время уроков раздался небывалый рев: это взлетал в первый испытательный полет первый реактивный самолет, созданный на заводе. Все мальчиш-ки повскакали со своих парт, стремясь хоть что-то увидеть из окон. Учительница, хорошо понимавшая ситуацию, даже не пыталась утихо-мирить класс, а сама устремилась к окну. Взлетную полосу скоро после этого вынесли далеко от заводских корпусов.

В восьмом классе стал задумываться о выборе жизненного пути. Ну, о чем мог мечтать сын авиаторов, выросший под звуки самолетных взлетов и посадок? Конечно, о военно-воздушном училище! Было такое и в Горьком, на высоком берегу Оки (потом это училище было отдано известной горьковской школе №40, где позднее, после окончания университета, мне довелось вести у школьников первые уроки программи-рования, впервые в нашем городе). Но моя попытка попасть в летное училище оказалась неудачной. Медицинская комиссия мне отказала и даже выписала очки. С тех пор я – очкарик. В авиацию не взяли. Так сказалось на моей судьбе страстное увлечение детства – неустанное чтение книг.

Многое изменил в моей жизни один из школьных эпизодов уже в девятом классе. В школу пришла новая учительница, только что закончившая пединститут, молодая и красивая. Она вела у нас историю. Звали ее Зинаидой Ивановной, но мы, отдавая должное ее увлекательным историческим рассказам, прозвали ее Забавой Путятичной. Как-то однажды в начале третьей четверти я чем-то рассердил нашу Забаву Путятичну (почему это произошло, сейчас уже не помню, говорю честно). Она выкинула из окна мою шариковую ручку (драгоценную вещь в те времена), а в классном журнале и моем дневнике появилась никогда не виданная раньше отметка – тройка. Переживал я ужасно и дал сам себе слово, что выучу историю так, что Забава Путятична поставит мне пятерку. В то время мы проходили историю Парижской Коммуны 1871 года – первой в мировой истории социалистической рево-люции. Сама по себе эта страница человеческой истории была способна взволновать любого, даже самого неромантичного юношу. А я, в ту пору уже шестнадцатилетний, в течение самой длинной учебной четверти почти ежедневно ездил с пересадками на трамваях с улицы Чаадаева в центр города в областную библиотеку и рылся в архивах провинци-альных нижегородских газет, выискивая все упоминания о событиях в революционном Париже. Мои выписки из старых газет составили за три месяца пять толстых общих тетрадей. Прочитал много книг по Париж-ской Коммуне – от рассказов для детей до научных исследований историков. Цели я добился: учительница выставила мне за четверть 5. И за учебный год тоже. Но главный результат нельзя было оценить школьной отметкой: я влюбился на всю жизнь в историю Франции, в ее язык, а позднее, когда довелось побывать и даже пожить там целый год, – и в ее чудесную географию. В школе иностранным языком был немец-кий, как впрочем, и в большинстве других школ в стране. И учительница немецкого языка мне настойчиво рекомендовала после  окончания шко-лы поступать в институт иностранных языков на немецкий факультет. Но себе я сказал, что, любя Францию, я просто обязан выучить ее язык. Придумывал для этого разны собственные приемы. Например, выучил наизусть на французском и на русском замечательную книгу «Маленький принц» Антуана де Сант-Экзюпери (может быть, еще и потому, что он был не только писателем, но и летчиком-первопроходцем). Много позд-нее перевел серию статей и две большие французские книги, одну – по программированию (эту двухтомную книгу написал француз Бертран Мейер, большой ученый, который впоследствии стал моим другом), а другую – по педагогике (ее авторы – замечательные бельгийские педаго-ги супруги Фредерик и Жорж Папи, научившие меня искать, находить и любить математическую увлеченность маленьких детей). Стал прези-дентом Переславского отделения общества «СССР-Франция» и даже членом директорского совета этого Всесоюзного общества (теперь оно называется Ассоциацией друзей Франции). Сейчас у меня много внуков. Двое из них – Марк и Леонард – родились во Франции. А совсем недавно у меня родилась и внучка-парижанка – Катрин, то есть Катюша.

Закончил школу. После выпускного вечера мы, выпускники мужской школы №66 и женской школы №69 (мы учились в одном здании, в том конце улицы Чаадаева, что была ближе к заводу): в первую смену – мальчики, они-то и были школой №66, а во вторую – девочки, это была школа №69) дружной толпой отправились через Сормовский парк в Дворец культуры им. А.А. Жданова в кино и попали на новый (в ту пору) фильм – венгерскую кинокомедию «Новички на стадионе». Веселый фильм, про физкультуру и спорт. В школьные годы  я отдавал всего себя школе, и спорт остался в стороне. Ни в одну из спортивных команд класса, а уж, тем более, школы, меня никогда не звали. А вот после «Новичков на стадионе» мир для меня словно перевернулся, и я, ранее не замечавший прелестей спорта, бросился догонять упущенное. Я понас-тоящему заболел спортом. Остановил свой выбор на велосипеде. С выбором мне, конечно, повезло: велосипедная секция заводского спорт-клуба «Крылья Советов» была одной из лучших в городе Горьком. В первых же соревнованиях выиграл гонку на 25 километров на своем стареньком шоссейном велосипеде и с гордостью прицепил значок второго спортивного разряда. Потом – еще одна победа в велокроссе на чемпионате города среди юношей. А вскоре мне вручили новенький гоночный велосипед. Я его лелеял, постоянно чистил и смазывал, даже на ночь ставил около своей кровати. Всю зиму усердно работал на тре-нажерах в спортзале во Дворце культуры, который к тому времени вырос на середине улицы Чаадаева.

Дождаться таянья снега и просохших улиц было невозможно, и в самом начале марта я уже отправился на первую в сезоне индивиду-альную шоссейную тренировку – обкатку своего гоночного друга-велоси-педа. Мчался, ощущая волнующее чувство полета. Но, уже завершая тренировку, на крутом повороте шоссе, там, где трамвайная линия бли-же всего приближается к заводскому забору, попал в аварию: встречный грузовик занесло при торможении на повороте скользкой дороги, и он сбил меня углом своего кузова. Очнулся только в приемном покое хирургического отделения больницы на Калининском поселке. Осмот-релся и увидел в углу свой новенький велосипед, разбитый вдребезги. Тут же попытался вскочить, чтобы подбежать к нему, но свалился, снова потеряв сознание. Пришел в себя на операционном столе, когда выреза-ли селезенку, разбитую сильным ударом, повынимали сломанные ребра.

Пролежал долго, около месяца. В тот же вечер встретил на улице приятелей-соседей. Они подбежали: «Ой! А нам сказали, что ты умер!»

Нет, не умер. Не умерла и любовь к велосипеду. В студенческие годы, когда приходилось выбирать между многодневной велогонкой и очередной зачетной сессией, часто выбирал велосипед. Но все же, в продолжавшейся в моей душе борьбе между велосипедом и математи-кой, велосипед, в конце концов, проиграл. Поступил в Горьковский университет без больших трудностей: школьная золотая медаль помо-гла. И маршруты от улицы Чаадаева до улицы Свердлова (нынешняя Большая Покровская) стали ежедневными. Университет увлек меня: интересная учеба, хорошие друзья, полнокровная общественная комсо-мольская работа…

С университетом мне тоже повезло. Я оказался (по своему желанию!) в первой группе, которую начали с предпоследнего четвертого курса готовить к изучению и освоению новой дисциплины – программирования. Тогда ни одного вычислительной машины в Горьком еще не было, и всю мужскую часть нашей группы на весь учебный год пятого курса отправили в Москву, для обучения в Московском университете на Ленинских горах и практики в исследовательском институте, которым руководил академик М.В. Келдыш, главный теоретик космонавтики. Этот год оказался самым решающим для всей дальнейшей жизни: учился у замечательных Учителей – члена-корреспондента Академии наук СССР профессора А.А. Ляпунова, академика А.П. Ершова и многих других замечательных людей, создававших честь и славу советской науки. Хо-рошей школой стали и последующие годы: в новосибирском Академго-родке был сделан еще один крутой поворот судьбы. Не прощаясь с лю-бимым делом – программированием, увидел (спасибо, Учителя подсказали), как важно и нужно учить информатике самых юных школьников, начинающих общаться с компьютером в первые же школьные дни, с первого класса: моя вторая, докторская, диссертация была посвящена методике раннего обучения информатике.

Повезло мне и после окончания университета: получил распреде-ление в физико-технический институт при университете. На этот раз новый этап жизни оказался не поворотом, а прямым продолжением студенческих лет. В том же 1957 году была опубликована первая науч-ная работа (сейчас их число вплотную приблизилось к 450, если считать  вместе с книгами и учебниками). Небольшая статья, но в солидном журнале – «Доклады Академии наук СССР» с представления академика С.Л. Соболева. Это была моя дипломная работа. Сразу же – поток инте-ресных проектов. Первым из них стало участие в автоматической компь-ютерной разработке технологических карт машиностроительных дета-лей, завершившейся внедрением в промышленное производство на ря-де заводов страны, в частности, на Пензенском заводе вычислительных машин.

Не изменился и уклад жизни – та же комсомольская общественная работы – староста университетского парашютного кружка, активная деятельность в мотоциклетном кружке в физико-техническом институте, учеба по вечерам на французском (переводческом) факультете Горьковского института иностранных языков им. Н.А. Добролюбова, чтение лекций в пединституте им. А.М. Горького. Лаборатория института, в которой я начал работать, находился в том же здании, что и физмат университета – Свердлова, 37. Поэтому часто до позднего вечера задерживался в стенах нашего института и физмата.

Таким, казалось, обычным вечером в пятницу 4 октября 1957 года засиделся в студентами-комсомольцами в одной из аудиторий, где был установлен радиоприемник. Вдруг, слышим торжественные радиосиг-налы позывных, какими в годы войны начинались важные правительст-венные сообщения. На этот раз это было сообщение о запуске первого в мире советского искусственного спутника Земли. На физмате мы сразу же ощутили это событие как начало новой эпохи. И уже вечером воскре-сенья я поехал на трамвае с улицы Чаадаева на Московский вокзал, чтобы первым утренним поездом приехать в Москву в Центральный Комитет Комсомола. Даже не в командировку, а просто предупредив заведующего лабораторией об отсутствии на один день. Решение было твердым – буду проситься, чтобы меня запустили в космос. Я был наивно и нахально уверен: кого же, если не меня, думал я про себя, надо посылать в космос – и бегун, и лыжник, и парашютист, и вело-сипедист, и мотоциклист…, да к тому же и лично знаком с первым секре-тарем ЦК ВЛКСМ Леном Вячеславовичем Карпинским, который пришел на свой высокий пост из Горького (он был секретарем Горьковского обкома Комсомола, и мы познакомились с ним в дни бурных студенчес-ких выступлений 50-х годов). Действительно, приехал утренним поездом в понедельник 7 октября в Москву, и сразу же с вокзала – в ЦК ВЛКСМ. Как же я был поражен очередью у дверей ЦК из 300 таких же рвущихся в космос студентов, рабочих, милиционеров и моряков, даже школьников. А ведь это было время, когда не только не думали о полете Гагарина, но даже еще не запустили Белку и Стрелку, которые потом первыми полетели без права на возвращение. Со мной, как и со всеми, вежливо поговорили, сказали, что, «когда понадобитесь, Вас позовем». И с этой надеждой «понадобиться» жил еще несколько лет – до 11 апреля 1961 года, до гагаринского полета.

Урок этой неудачи в личной космической эпопее, я позднее объяс-нил своей недостаточной математической подготовкой: событие свер-шается тогда, когда выполняются не только необходимые, но и доста-точные для этого события условия.

К огорчению, насыщенная жизнь складывалась напряженно: по-следние 30 лет отпускá совсем вычеркнуты из жизни, и выбраться в город детства и юности приходится очень-очень редко, а приехать надо было бы, хотя бы  для того, чтобы поклониться могилам отца и матери, похороненным в Горьком. Впервые приехал в Горький и пришел в школу только через 20 лет после ее окончания. Было очень приятно пройти по ее знакомым лестницам и коридорам, рассказать и показать горьковским школьникам, какие чудеса творят у экранов компьютеров их юные талан-тливые сибирские сверстники-программисты. С волнением бросил взгляд на школьную Доску почета с длинным списков медалистов и увидел свое имя (помнят!).

А последний раз побывал в Нижнем Новгороде на стыке весны и лета четыре года тому назад на праздновании 55-летия (страшно представить!) университетского выпуска. Всего один день! Но выбрав авто-бусный маршрут от Сормова до центра города, я вышел на улице Ча-адаева и прошел ее пешком от начала до конца, не торопясь, постоянно останавливаясь и вспоминая: вот здесь впервые увидел девочку – пер-вую любовь, вот здесь на перекрестке стояла тележка с мороженым, где продавались холодные сладости, сверху и снизу поддерживаемые круг-лыми вафельками с именами девочек и мальчиков. А вот и школа… И каждый раз, останавливаясь отчетливо слышал, как громко стучит ниче-го не забывшее сердце. Даже оглядывался осторожно и беспокойно: а не слышат ли этот стук прохожие – сверстники моих внуков, не напугать бы…